Стена

В полях гуляет промозглый осенний ветер, срывающий с деревьев последние листочки. Я слышу отдаленно, смутно, стерто – его унылый неразборчивый вой, и внутри себя сжимаюсь от арктического холода. Сквозь щели на старых оконных рамах он пробирается в мой дом, в мою комнату, в мою душу. 
 Тусклый свет будит меня на рассвете, и я спрашиваю себя: «Почему я здесь? Как я здесь вообще оказался?» Глаза, привыкшие к темноте, щурятся, обожженные этой внезапной вспышкой. Здесь всегда светает резко, нет плавных переходов между днем и ночью. Здесь и дня и ночи-то толком нет. Одно бесконечное серое что-то, растянувшееся длиною в вечность. Сутки. Двое. И так – без конца. 
  Раньше этот дом был совсем другим – здесь всегда было тепло, уютно, горела старинная зеленая лампа, смеялись дети, пахло домашним хлебом и разливалось повсюду ощущение светлого счастья. Ушло…Схлынуло…Бесследно. Только половицы одиноко поскрипывают ночами, словно ведут между собой долгую, грустную беседу. Мне бы тоже с ними поговорить. Да хоть с кем-нибудь поговорить….
  Стук колес поезда вдалеке вырывает меня из забытья. Я выбегаю на крыльцо дома будто бы вспоминая, что это мой поезд, и я ДОЛЖЕН на него успеть. Если я догоню его. я верну себе все, все, что осталось за поворотом, все, о чем я так мучительно тоскую долгими холодными ночами. 
  И я бегу, глубоко утопая сапогами в вязкой серой земле, отряхиваясь, вырываясь. Но тишина наступает мгновенно. Ударяет в гудящие виски. Нет никакого поезда…И что это я? Одиноко бреду прочь. Не домой же возвращаться? 
  Я оказываюсь на кладбище. Здесь никогда ничего не меняется, разве что только иногда в то время, когда должна придти зима, все покрывается тонким слоем хрупкого, хрустящего снега. Ноги сами несут меня куда нужно. А вот и могила…Та самая…Их могила…Имена их я не могу читать – в моей сгнившей груди пробуждается хриплая, колкая, заскорузлая боль. Я и не думал, что еще способен чувствовать. Но способен же! Их имена – жены, дочери, любимых, забываемых, но не забытых, как стальные осколки разорвавшейся бомбы. Ты вроде бы уже и мертв, а их все равно не изъять из обессиленного тела оглушенной души. Фотографии. Потускневшие от времени, как все здесь. Но улыбки на них все такие же живые, яркие, ясные. Я давно уже ни видел ясности такой – в моей реальности все серое, дымчатое, мутное, как будто я всегда смотрю через запотевшее стекло, через стеклянную стену. 
  Стою понурив голову. Начинает накрапывать дождь. Затхлый воздух наполняется свежестью. Вдыхаю полные легкие – проветрить бы эту гниль да пыль, осевшую а них. И друг застываю, слышу голос, шаги, отчего-то пугаюсь и прячусь за дерево. Издалека вижу молодую красивую женщину в красном пальто с ней вместе маленькая девочка, лица не видно, из-под капюшона выглядывают только длинные русые косы с синими бантиками капроновой ленты. 
 Девочка кладет цветы на свежий могильный холмик – герберы, похожие на большие ромашки. Такие яркие, что глаза слепит. Желтые, желтые…
- Как жаль, что теперь только так…, - говорит тихо женщина, но я ее слышу. 
- Папочка, - роняет девочка плаксиво. 
Женщина кладет руку ей на голову, и нежно-нежно гладит. 
- Мы скучаем по тебе, - шепчет девочка. 
- Скучаем, - вторит ей женщина.
Они уходят. Я боюсь пошевелиться и выдать себя. Я как будто делаю что-то постыдное, краду кусочек чужой жизни, увидев и услышав то, что мне не полагалось. 
Но сложно бороться с любопытством и я подхожу ближе, наклоняюсь над надгробным камнем и застываю – мое имя. На черном граните, выбитое белыми буквами. На земле лежит фотография с черной ленточкой, смотрю в свои глаза и не могу себя узнать. Впадаю в разгоряченный бред, воздух хватаю губами. Не может быть!
- Не может быть, - крикнул я, и от моего голоса с земли взлетает стая непоседливых воробьев. 
- Не может быть…, - зачем-то говорю это снова и в неистовом порыве бросаюсь к свежему холмику, раскидываю в стороны цветы и венки, и начинаю рать землю пальцами. Она летит мне в лицо, комья забиваются под ногти, мелкие камушки царапают замерзшую кожу. Но ничто не заставит меня остановится. 
Где-то раздается гудок паровоза. Поднимаю голову к серому небу, вливающему мне в уши кладбищенскую тишину. Пальцы мои упираются в крышку гроба. Мне страшно, а вдруг женщина и девочка вернутся и увидят, как я разрываю могилу близкого им человека. Но это же моя могила! Моя могила! 
 На мгновение перед моими глазами возникают забытые тусклые образы женщины с ее дочерью, они становятся все реальнее. Они выходят из кладбищенских ворот и оказываются совсем в другом мире. Ветер разгоняет тучи и солнечнее лучи касаются разрумянившихся от мороза щек женщины. Солнце…Я уже и не помню, что это. Девочка подбирает с земли несколько ярких кленовых листочков и начинает плести венок. Капюшон падает с ее головы. и я вижу большие синие-синие глаза. распахнутые в такое же синее небо. Я тянусь к этой картине, хочу броситься туда из своей серой бессмысленной жизни, вырваться. сбросить прошлое, как морок. Но не могу. Пальцы упираются в стенку, в крышку гроба. Я бью в нее кулаками, плачу, кричу. но мой голос проглатывают тишина и сырая земля. 
Я начинаю ломиться в лакированное дерево. Наношу удар за ударом. Мои руки все слабее, но крышка тоже поддается. Превозмогая боль и усталость, я продолжаю свою борьбу. Мне кажется, что эта преграда отделяет меня от яркого мира, полного красок, от настоящей жизни со всей ее палитрой чувств и эмоций, от этой женщины и девочки, в которых я узнал теперь свою жену и дочь. Потерянных и вновь обретенных, но отделенных от меня незримой, но очень прочной преградой. 
  Я проваливаюсь в гроб. Он пустой. Меня это ничуть не удивляет. Переворачиваюсь на спину и лежу, жадно вдыхая обжигающий, пропитанный дождем кислород. Нужно придти в себя, набраться сил перед новой борьбой. 
 Стена сломана. Мне осталось уничтожить еще одну. Внутри себя. 

***
Знаешь, милый, с тех пор, как ты…Нет, я не решаюсь произнести это страшное слово…Не решаюсь…Но все же нужно сказать его вслух…Нужно признать наконец…Признать, чтобы попытаться воскресить тебя из….Ах….Боже мой, из мертвых…Да, милый, ты умер…Прости, что я все-таки произнесла эти страшные слова. Ты умер. Все говорят, мне, что ты умер…ты умер для них, но не для меня. Кто бы что ни говорил мне, но я чувствую тебя…Чувствую, как живого…Моя душа каждый день идет на слабый огонек твоей души…Пусть говорят, что тебя нет в мире физическом, но я не верю! Не верю в это! Ты есть, здесь, на земле, ты где-то рядом…Совсем близко. Когда я поделилась своими ощущениями с Аделаидой, помнишь ее? Она сказала, что я так чувствую от того, что наши души связаны вне мира физического, а где-то в другом более высоком измерении, и от того я ощущаю тебя живым. Сначала я согласилась с ней. Но вот теперь меня снова одолевают сомнения. Нет! Не может быть такого! Не может быть! Ты жив. И ты здесь, на земле, я не тибетский монах, и не медиум, чтобы чувствовать мертвых, как живых! Я просто женщина, твоя жена, мать твоей дочки. Знаешь, милый, в последнее время у меня случаются странные провалы в памяти. Конечно, я никому об этом не рассказываю, сразу же сочтут за больную. Милый, тебе покажется это странным, но я не помню дня твоей смерти. Все мои воспоминания такие блеклые, смутные. Вот сейчас, когда я пишу тебе эти строки, я начинаю что-то вспоминать. Да, да, я помню, мы с дочкой, вернулись откуда-то домой. И в доме было много-много людей, и одеты они были во все черное. И у женщин были темные веера в руках, и они что-то быстро-быстро говорили. А мы стояли на пороге и в оцепенении смотрели на эту вакханалию. И смутно помню, как кто-то большой и сильный взял меня под руку и тихо-тихо прошептал, наклоняясь надо мной:
- Прости, что именно я говорю тебе это, но ОН умер!
Потом помню, как я билась в истерике о входную дверь, и как стайка женщин, одетых во все черное, пытались забрать меня наверх, в нашу комнату. И я кричала им проклятья, и отбивалась от них, и они тащили меня, приговаривая: «Утешься! Утешься!».
  А еще вспоминаю, как меня заперли в нашей комнате, связали мне руки моей ночной сорочкой, и шептались, шептались за дверью:
- Ей лучше сейчас никого не видеть! мы останемся с девочкой. Ей надо успокоиться. Бедняга, она как обезумела.
И помню, как я металась по комнате, пытаясь высвободить руки, как я впивалась зубами в крепкую ткань, прокусывая до крови губы. Как я кричала, срывая голосовые связки, как я кричала и звала тебя. А стайка женщин за дверью монотонно твердили: 
- Утешься, он умер! Умер! Умер!
А внизу, заголосил наш приходской священник, он громко говорил о погребении, о том, как скверно вышло, что жена не была на похоронах; о спасении, о жизни по ту сторону смерти, о боге и о всепрощении. И я слышала, как стадо мужчин в черном, сидящих внизу и курящих дорогие сигары, как все они поддакивали ему и повторяли:
- Да скверно…Да Бог простит…Да спасение…Спасение…Да умер. Умер, умер, умер….
И снова стена встает между мной и теми страшными днями, и снова я мало, что могу вспомнить. Вот только, как вроде бы на следующий день, они отвели меня к твоей могиле. Они – две женщины в черном, и двое мужчин в черном держали меня под локти, и не давали мне упасть на свежую землю твоей могилы. Не давали мне измазать лицо в сырой, вязкой земле. Не давали мне хотя бы на чуточку, на малую толику приблизиться к тебе…Мой дорогой, как давно все это было. Когда же? Я не знаю. Быть может совсем недавно, а быть может – несколько лет назад. Если бы я могла вспомнить? Но зачем? Зачем к чему эти ненужные воспоминания, суть от них вовсе не меняется. 
   Да, прости, милый, я снова, снова, ушла куда-то в сторону, снова отвлеклась. Нашего дома теперь нет, я не смогла жить в нем. Я покинула его. И он стоит сейчас пустой, одинокий и заброшенный. Меня тянет туда. Но я боюсь увидеть его даже издали. Боюсь, что болезненные воспоминания прорвут мою слабенькую оболочку, и в кровь изранят душу. 
  А знаешь, прости, я снова отвлекусь, знаешь, я недавно видела сон, что умер не ты, а мы с дочкой. Да, да, что именно мы умерли, и ты приходил к нам на могилу, и ты также, как и я, не верил в нашу смерть. Очень странный сон, ты не находишь? 
   Где ты, где ты сейчас? Я сейчас сижу за письменным столом в своем кабинете. Да у нас теперь новый дом, и новые комнаты. Но я их обставила в прежнем стиле. Я все еще жду, что ты вернешься. А сегодня я была на кладбище, у того места, которое называют твоей могилой. Если бы ты видел, как наша девочка смотрела на твой надгробный камень! Она вся источала светлую грусть, она тоже не верит в твою смерть, не верит, что ты уже не вернешься. И, что самое странное в тот момент, когда я коснулась ее головы в попытке утешить, я вдруг почувствовала, что ты рядом, что ты где-то здесь, совсем недалеко. Прячешься где-то за соседней могилой. И я испугалась. Какая же я дура! Я испугалась, и не стала искать тебя. Мне вдруг стало страшно, что увижу тебя живого, увижу – и сразу же сойду с ума. Сейчас я напишу тебе это письмо, и решусь таки – отнесу его на порог того дома, где жили мы когда-то. Быть может, ты случайно забредешь туда, найдешь мое письмо, и вернешься. О Боже, мой, милый, неужели я и, правда, сошла с ума?

***
Начало темнеть, и я уже понял - еще пара десятков минут, и я окончательно окоченею. Да и к тому же, лежать в разрытой могиле не слишком-то и приятно. Вот если бы я был мертв…Ну так я же мертв? Или нет? Тогда почему у меня так болят пальцы? Тогда почему мне так больно было смотреть на эту женщину и ее дочь? Я с трудом поднялся на ноги, и кое-как выбрался из могилы. На мое счастье, кладбищенский сторож, не стал делать обход. (Или, на его счастье, тут уж как повезет). 
  Я быстрым шагом зашагал прочь в сторону дома. Дома? А есть ли у меня дом? Неужели, та заброшенная лачуга с выбитыми стеклами это мой дом? Неужели? Я резко остановился. Зачем тогда я иду туда? А просто мне некуда больше идти! Некуда. И вдруг сквозь морок глубокого отчуждения я осознал свое глубочайшее одиночество. Мне стало так больно. Невыносимо больно. Будто бы мне в самое сердце воткнули раскаленный добела железный прут. Я одинок. Я одинок. Я один во всей вселенной. Я не знаю, кто я, и не знаю зачем я здесь. Меня затошнило от боли. Темнота угрожающе опускалась на кладбище. И мне впервые стало страшно, я в меру своих сил побежал прочь в свое заброшенное жилище. 
  Когда я добрался до железнодорожных путей, то рухнул неподалеку без сил. 
- Я одинок, - прошептал я, и отчего-то не смог поверить себе. 
Нет. Я не одинок. И вдруг я услышал знакомый гул поезд, он стремительно приближался. На сей раз это не плод моего воображения – я поднял голову и увидел его огни, стремительно приближающееся сквозь легкий туман. Да вот же он! Но только зачем мне нужно было на него успеть?! Я не знаю! Пусть проходит мимо! Пусть! А мне нужно добраться до моего пристанища. Быть может там я пойму хотя бы что-то. Поезд пронесся так быстро, что я едва успел разглядеть его, - пассажирский. Стало еще холоднее. Но я все же встал и заковылял в нужном мне направлении. И вот я уже почти у цели, я пробрался сквозь заросли кустарника, и оказался на дорожке, ведущей к крыльцу. Но что это?! Из двери выходит женщина в красном пальто! Где-то я ее уже видел! Ах…Это же…Она та самая, которую я видел на кладбище. Мне стало страшно. Нет. Теперь я не буду прятаться. Я буду стоять здесь, и ждать пока она подойдет ближе.
   Она шла опустив голову вниз, вот, она уже совсем близко…Она подняла голову, увидела меня и застыла в недоумении, закрыла лицо руками, потом резко отдернула их, и прошептала:
- Ты….Ты что же? Правда жив!
- Да. Как видишь!
- А как тебя зовут?
- Не знаю!
- А тебя?
- И я не знаю!

***
Мы сидели с ней на крыльце дома. Уже стало совсем темно. И я не чувствовал холода. 
- Послушай, что же происходит такое?! – тихо спросила она, - Где мы? 
- Я не знаю, - честно ответил я. 
- А мои воспоминания о тебе, о дочери, о стайках черных женщин, что это? Что? Настоящая жизнь или иллюзия?
- Я не знаю! Я и сам не знаю, где, правда, а где ложь в моих воспоминаниях! И мои ли это воспоминания вообще! – я улыбнулся, - Ты задаешь странные вопросы человеку, который не знает сам, кто он!
- Да я тоже не знаю, кто я! – ответила она и улыбнулась. 
- И что мы будем делать теперь? 
- Ты конечно удивишься такому моему ответу, но - я не знаю! 
И мы вместе рассмеялись. Потом наступила тишина, и она продолжила:
- А пойдем, куда глаза глядят! Смотри, видишь вон то поле? Ты знаешь, что за ним? Позволь, я опережу тебя, ты ответишь, что не знаешь! И вот я не знаю! Но никогда не поздно узнать!
Я задумался: « А собственно, что же еще остается делать? Только идти, куда глаза глядят!».
 На небе зажглись яркие звезды, и я ощутил, насколько свеж и чист осенний воздух, как благоухает уставшая за лето земля, и какой милый древесный аромат исходит от бревен старого дома. И мы сидели, и зачарованно смотрели вдаль. А потом, не сговариваясь, встали и пошли прочь. И что самое удивительное через несколько минут откуда-то из-за деревьев появилась маленькая девочка, которая конечно же тоже, не знала, кто она, и мы с радостью приняли ее в наше сообщество людей, страдающих амнезией.




20.11.11 от Р.Х.