Грань

Тишина! Может ли быть на свете что-то приятнее и слаще нее? Когда она мягко и постепенно разливается по всему миру, заполняя каждый потаенный уголок. Все вокруг словно застывает в оцепенении, поражаясь ее молчаливому величию. 
В опустевшей квартире еще долго разносилось эхо хлопнувшей двери. В ушах у Люция некоторое время еще оставался этот звук, а вместе с ним резкий и пронзительный голос, выкрикивавший обвинения и мольбы. Люций выслушивал этот поток эмоций, вальяжно развалившись в любимом кресле, закинув ногу на ногу и покусывая кончик сигареты. Он и сейчас сидел все в той же позе, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Вокруг него по комнате плавал дым, вырванный из темноты резкими полосками света фонаря с улицы.
- Ты никого не любишь, кроме себя! Ты сдохнешь в одиночестве! – верещала некоторое время назад Доротеа, бесполезно мечась туда-сюда и заламывая руки, словно она выступает перед публикой. Зачем? Она сама не знала. Единственный зритель не особенно то смотрел в ее сторону.
- У тебя ужасный бардак! Разбрасываешь все всюду, словно живешь один! Всюду бычки и пятна от краски! – продолжала свою речь женщина. И в правду – темная, напоминающая лабиринт Минотавра, квартира, заваленная множеством неизвестных и, по большей части, не нужных никому вещей, вся покрылась своем пыли, пепла и не оттирающихся следов краски. К слову, Люций – был художником, таковым, по крайней мере, он себя считал. Не сказать, чтобы он был носителем большого и воистину великого таланта, но нарисовать дом и дерево на фоне альпийских лужаек и синих гор он мог, если, конечно, находил силы для поединка с ленью. По большей части Люций был художником именно по стилю жизни и взглядам на мир: он был выше всего, что можно было бы назвать «мещанством» и уделом обычных, не творческих людей. В особенности – уборки и покупки продуктов. 
Люций конечно убирался в квартире, но чаще всего, под этим действием у него подразумевалось перекладывание с места на место собственных особенно гениальных творений и смахивание с них толстого слоя пыли. Иногда Люций даже ходил в магазин – чаще за дорогими сигаретами, различными бесполезными безделушками и дорогими художественными принадлежностями; реже – за продуктами. В продуктовом магазине он всегда чувствовал себя одиноким, несчастным, покинутым и беспомощным. Он хватал все самое дорогое и красиво завернутое и поспешно уходил, спасаясь бегством от убогого мира мещан.
Сейчас, когда за Доротеей захлопнулась дверь, он вдруг задумался о смысле присутствия этой женщины в его жизни. Он был рад, что она наконец-то ушла, оставив его одного, но с другой стороны до него смутно доходило осознание того, что без нее заботиться о себе ему придется самому. Тут же он злился на себя: неужели он сам не сможет делать все тоже, что и она? Конечно сможет! А она – глупая, поверхностная мещанка, все мысли которой вращаются вокруг замужества, детей, супа и стирки белья. Она ничего не понимает в искусстве. Она не понимает его, ведь он – есть искусство. Она никогда не сможет прочувствовать его душу и его талант! 
Люций вдруг так разгневался, что от возмущения даже вскочил с места. Даже тишина, которой он упивался, стала его чудовищно раздражать.
Как он мог, как?! Связаться с этой пустоголовой бездуховной дурой?!  
Люций решил раз и навсегда искоренить любые следы пребывания в этой квартире Доротеи. Он не поленился пройтись по всем комнатам и побросать в мусорный пакет все вещи, второпях ею забытые: зеленый шарф, зубную щетку, расческу, книгу в мягкой обложке, карандаш. Он понимал, что стоило бы все вернуть ей, но ему не хотелось лишний раз встречаться с ней. Забыть! Забыть, как дурной сон! Ее и всю боль ею причиненную…
Была до Доротеи в жизни Люция еще одна женщина, но вот ее он вспоминал с любовью и щемящей тоской в груди, часто рисовал портреты, а один, самый лучший, даже повесил в спальне. Эта особа носила символическое имя Долорес и была мучительной и тяжелой любовью юношеских лет. Страдания, принесенные ее жестокостью, оставили глубокие рубцы на душе Люция, о чем он любил вспоминать, приняв немного коньяка или вермута, а порой и красного вина.
Люций заглянул в спальню, где было темно и холодно. Со стены на него смотрели огромные темно-синие холодные очи Долорес. Ее вечно юное лицо насмехалось над его тоской и одиночеством. Он вдруг ощутил острое желание изуродовать эту картину, сорвать ее со стены, разбить на множество частей, порвать холст и прожечь его сигаретой, но вовремя вспомнил, что как-никак это его лучшая работа. 
На мгновение на него вдруг обрушилась вся тяжесть воспоминаний былых лет и отголосков прежней боли. О, как жестоки были эти синие глаза! Как изысканно и ладно, без единого изъяна, плели паутину обманов и интриг эти сладкие коралловые уста! Как вонзались эти тонкие пальчики с белой кожей фарфоровой статуи в доверчиво распахнутую грудь, в теплое, неустанно бьющееся сердце! Словно из своих золотых волос она соткала те нити, с помощью которых так безукоризненно вертела им, навязывая ему свою волю? Ах, Долорес!
Но Люций все равно очень любил ее, как никогда никого не любил. Он совсем не знал ее хороших качеств, кроме ангельской красоты, но и этого было достаточно для чувства столь самозабвенного и безумного. Доротею же он знал очень хорошо, изучил каждый ее шаг, мысль и мотив, поэтому она мгновенно стала ему неинтересна. Нужно прогонять прочь все мысли о ней!
Люций прошествовал на кухню походкой легионера, выходящего на арену Колизея для поединка со львами и принялся рыться во всех шкафах подряд, уверенный в том, что где-нибудь он обязательно найдет живительную дозу горячительного напитка. Поиски его закончились бутылкой старого, дешевого портвейна. Люций решил, что красивый бокал спасет положение и перелил туда алую жидкость, ничуть не напоминающую кровь, скорее разведенную краску.
Люций быстро принял дозу целебного снадобья и почувствовал себя лучше.
В квартире стало совсем темно, все предметы исчезли, даже синие глаза Долорес поглотила безжалостная бездна. Люций метался по этому мрачному лабиринту, пока не остановился у старинного напольного зеркала в резной раме, покоившегося под вековым слоем пыли. 
Люций смахнул пыль и присел у зеркала на пол, возле себя он поставил бокал.
- Как горька моя судьба! – воскликнул он, вонзаясь пальцами себе в волосы, - никто не способен понять меня! Все чужие, все!
- Я могу понять тебя, - сказал кто-то.
Люций оставил всю театральность и принялся нервно оглядываться. Понятное дело, вокруг никого не было. Он сразу же начал опасаться за состояние собственного рассудка.
- Я схожу с ума, схожу с ума от боли! – выдохнул он после некоторой паузы, убедившись, что галлюцинация не повториться, - вот я один… в одиночестве и безумии…
- Не стоит, право. Ради нее? Как смешно.
Люций вскочил на ноги.
- Кто ты? Кто здесь? – закричал он. Ответом ему была только тишина, как мягкий черный ковер, стелившаяся по полу комнаты. 
Никого.
Люций потерянно обернулся к зеркалу, вперившись взглядом в свои собственные горящие глаза. Только они и сияли в непроглядной темноте.
- Безумие… - обронил он почти не шевеля губами. Отражение в зеркале осталось неподвижным. На лице его вдруг появилась какая-то холодная и отчужденная улыбка. Люций улыбаться и не думал. От зеркала он отшатнулся, как ошпаренный. 
Его копия за зеркальной гранью и не подумала последовать за ним, оставаясь все в том же положении.
«Господь Милосердный! – пронеслось в голове у Люция, - что это значит? Как такое возможно?!»
- Не бойся меня, - сказало отражение и вдруг сделало решительный шаг вперед, без труда преодолев эфемерную границу двух миров, - я твой друг.
Перед Люцием стоял божественно красивый юноша с лицом античного божества и холодным взглядом викинга. У него были белокурые, слегка вьющиеся волосы, которые словно светились в темноте и большие и ясные голубые глаза, напоминающие озера с кристально чистой водой, утопающие в лунном свете. Черты его лица были идеально отточены и изящны, словно над ними работало много скульпторов и каждый из них вложил в свое творение только лучшее. Этот юноша был точной копией Люция.
- Как… - пробормотал потерянно Люций.
- Легко и просто, - заявил незнакомец и заразительно улыбнулся, а после протянул ошарашенному юноше руку, - я Люций.
- Я тоже… - откликнулся тот, заторможено отвечая на рукопожатие. Пальцы у незнакомца были холодные, как камень. В них не было ни капли жизни, словно перед Люцием в эту минуту действительно стояла статуя.
- Весьма неприятно, - проговорил задумчиво зеркальный гость, - ну… ты можешь называть меня Люциус. Так нам будет проще. 
- Хорошо… - заторможено пролепетал Люций.
Люциус прошествовал мимо ошарашенного хозяина квартиры на кухню и налил портвейна и себе во второй хрустальный бокал на длинной ножке. 
Они вдвоем расположились в креслах в той комнате, что была самой большой. Стены в ней были сплошь увешаны бездарными альпийскими пейзажами, которыми Люций особенно гордился. 
Люциус все оглядывался кругом.
- Так кто ты? – взволнованно спросил Люций, - ты мой зеркальный двойник?
- Нет, - покачал головой Люциус, - я – это ты. 
- Как это может быть? – не понимал Люций, - я это я.
- Нет, ты это я. И я это ты, - терпеливо, словно разговаривает с маленьким ребенком или душевнобольным человеком, объяснял Люциус, понемногу похлебывая портвейна из бокала, - все просто.
- Просто! – насмешливо повторил Люций и надул полные губы.
Некоторое время они сидели молча.
- Ты так переживаешь из-за этой… - заговорил первым Люциус.
- Я не переживаю! – с готовностью выпалил Люций и весь встрепенулся.
- Вот и прекрасно, - улыбнулся Люциус, - нечего тебе переживать о ней! Она глупая и ограниченная. Она тебя не достойна.
Эти слова очень польстили Люцию. Ему приятно было слышать подобное, такие комплименты ласкали ему душу и помогали старым ранам, вроде Долорес, затягиваться. Он и сам отлично это знал, что Доротея его не достойна, как, впрочем и Долорес! Она ведь так подурнела со временем, растолстела, выскочила замуж за какого-то офисного клерка и потеряла все свое обаяние, увековеченное его портретом. А он вечно будет молодым и прекрасным, как Дориан Грей, без проклятии и без портрета, просто потому, что он покончит с собой в туже минуту, как обнаружит у себя первую морщину.
Люциус тоже думал об этом, ведь у них были общие мысли. Он неслышно поднялся с места и подошел к Люцию. Его руки гладили мягкие белые волосы хозяина квартиры, ласкали нежную и чувствительную кожу его лица. 
Люций растаял от удовольствия, как плитка шоколада, оставленная на палящем солнце.
- Не бойся! – шепнул ему на ухо Люциус, - ты никогда не постареешь. Ты вечно будешь таким же красивым.
Люцию хотелось в это верить. Дыхание Люциуса холодное и освежающее, словно ноябрьский ветер, щекотало кожу у него на шее.
- И запомни, - продолжал Люциус, - никто не достоин тебя! Никто! Ты совершенство. Ты божественно прекрасен, ты не должен принадлежать никому!
- Принадлежать! – эхом отозвался Люций, - какое мерзостное слово! Чтобы я принадлежал кому-то!
- Чтобы ты принадлежал кому-то! – рассмеялся Люциус, высоко запрокинув голову. Он присел на корточки перед Люцием и внимательно посмотрел ему в глаза долгим пронзающим, как лезвие, взглядом. Его глаза в эту минуту напоминали горный хрусталь, сияющий в лучах зимнего солнца. Этот внутренний свет требовал покорности. Никто не мог устоять ему. Каждый человек, лишь однажды взглянув в эти глаза, навсегда становился рабом их хозяина.
- Ты идеален… - сказал Люций.
- Я люблю тебя, - откликнулся Люциус и наклонился к юноше, чтобы тот ощутил обжигающий холод его губ.

Тусклый утренний свет запутался в лиловом атласе простыней. Он сиротливо блуждал по квартире, изучая ее необычное убранство, сочетавшее в себе кричащую роскошь и не менее кричавшую безвкусицу.
Темно-синие глаза Долорес на портрете щурились на свет, холодная красавица была недовольна тем, что кто-то потревожил ее покой. Ее надменное личико все перекосилось и скуксилось, как увядшая роза, упавшая в глубокую грязную лужу. Она уже не казалась такой прекрасной и удивительной. Это была далеко не лучшая работа Люция. Он решил, что в ближайшем времени снимет ее со стены и или подарит кому-нибудь (может быть самой Долорес, чтобы напомнить о ее былом великолепии) или продаст. На это место он собирался повесить другой портрет, к сожалению, еще не нарисованный. Люций думал о том, как тщательно будет описывать каждый завиток белых кудрей и каждую линию благородного античного профиля Люциуса.
Зеркальный гость сладко дремал на лиловых простынях, с кошачьей грациозностью растянувшись в пол кровати. Люций любовался его чертами, изредка поправляя одиночный локон у самого уха или поглаживая матово-белоснежную холодную кожу. 
«Неужели природа создала что-то настолько совершенное?» - думал он. Это не укладывалось в его голове, казалось немыслимым и все же – он видел это перед собою. Какой скульптор вылепил эти черты? Какой художник подбирал краски, вселяя жизнь в прекрасное творение? Природа? Бог? Или солнце послало на землю свой одиночный луч воплотившийся в человеческое обличье? Невероятно! Бесподобно!
Люцию не хватало воздуха, восторг переполнял его с ног до головы, забравшись, казалось бы, даже в легкие. Он все смотрел и смотрел как завороженный, как робко и неуверенно солнечные зайчики скользят по спине зеркального гостя.
«Неужели он так красив? – спрашивал себя Люций, - неужели я так красив?!» 
Его поразила эта неожиданная догадка: юноша на простынях – это он, а значит и он также божественно прекрасен. 
Люций вскочил с постели и побежал к тому самому зеркалу, откуда совсем недавно к нему вышел Люциус. Резная рама из красного дерева отражала пустую комнату, как будто он не существовал. Люций потерянно вглядывался в знакомые и привычные вещи, в мгновение ставшие чужими и ненавистными.
Это какая-то злая шутка! Так не может быть! Это невероятно! Как это возможно?! Должно быть зеркало сломано. 
Люций тут же успокоился: все хорошо. Всего лишь сломанное зеркало. Сегодня же он пойдет в магазин и закажет себе другое, а это нужно поскорее отнести на помойку. Ему здесь не место.
Люций яростно пнул пустой бокал, стоявший на полу возле рамы, словно он был в чем-то виноват.
И все же…
Дело было не в зеркале. Дело было в нем. У него не было отражения, потому что его отражение мирно почивало на его же постели, утомленное долгими любовными утехами. 
Люций в минуту возненавидел Люциуса, потому что он украл его неземную красоту и теперь собирался так же просто и легко завладеть его жизнью! Он не посмеет, не посмеет! Пусть только попробует.
Люций ударил кулаком по зеркалу, и оно осыпалось на пол дождем сияющих осколков. На мраморно-бледной нежной коже Люция выступила кровь: он ошарашено смотрел на бордовые капли, завороженный и ошарашенный, не чувствуя боли. Это длилось несколько мгновений, пока боль все-таки не соизволила явиться – острая, резкая и непривычная, совсем не похожа на ту, душевную, о которой Люций так любил стенать, приняв на душу, вспоминая Долорес или жалуясь кому-то, что никто не способен его понять. Никто, кроме Люциуса. Ведь он точь в точь такой же, как Люций. Они абсолютно идентичны, как близнецы, как слепки одной скульптуры…
Люций понял: во всей его боли, во всех его мучениях виноват Люциус, и даже разбитая рука – его заслуга. Разозлившись, юноша схватил самый большой из осколков зеркала и стремглав помчался в комнату.
Он не помнил, как наносил удары, помнил лишь свой оглушительный смех и темно-синие глаза Долорес, наблюдавшие за каждым его движением. Остыв, он вдруг выронил осколок и попятился, испугавшись того, что только что совершил.
Вся постель была разукрашена огромными алыми кляксами. 
Но Люциуса нигде не было.
- Эй… - робко позвал Люций, бросаясь в лабиринты комнат, - где ты? Где ты?!!! Давай вызовем скорую, прости меня…
Никто не ответил ему.
Он вернулся к разбитому зеркалу и увидел свое отражение в каждом осколке. На него смотрели сотни, тысячи его собственных глаз лихорадочно блестящих и вытаращенных от ужаса, как будто Люциус снова спрятался в зеркало и теперь надсмехался над ним. 
Люций наклонился над осколками и только тогда заметил кровь, стекающую на пол. Сначала он подумал, что всему виной его разбитая рука, но после до него медленно дошло осознание того, что крови на постели было слишком много для такого небольшого ранения. Он с ужасом опустил глаза и увидел, что вся рубашка на нем изодрана и испачкана алым.
- Люциус… - прохрипел он, чувствуя у себя во рту омерзительный кровавый привкус, - Люциус…
Ответом ему была только тишина, постепенно наполнявшая каждый уголок его квартиры.
Тишина! Что может быть прекрасней…

4 февраля 2012