Антисолнце

У меня подкосились ноги. Весь дрожа изнутри, я опустился на скамейку. Не смог зажечь сигарету. Огонь упрямился, не хотел гореть и, в конце концов, совсем перестал выглядывать из дна зажигалки. 
Я не хочу, чтобы они знали обо мне.
Свободы нет.
Справедливость не на этом свете.
Сдаться? Не в этой жизни.
Сдаться, прикинувшись марионеткой? Сдаться, повинуясь чужому мышлению? Сдаться, сделаться материальным, бездушным, заземлиться и безоговорочно принимать диктатуру?
Пока я выжимал из зажигалки предсмертные вздохи, напротив, на крыльце здания появился охранник. Знакомый, который пропускал меня без билета. Знакомый, имени которого я не знал. Может бэйджик с именем был пришит где-нибудь на грудном кармане, но с моим зрением не обращаешь внимания, потому что не можешь.
Силы покидали меня. Я не мог встать и подойти к нему. Я стал мысленно звать, не сводя с него глаз. Так смотрит студент на учителя, когда имеет ответ, но не хочет добровольно отвечать.
И вот, наконец, он пошагал ко мне, спускаясь с дюжины ступенек. Я окликнул его и попросил огня. Он сел рядом. И сидели мы так, покуривали, каждый думая о своем и не решались, а может и не хотели прерывать молчание.
А что, собственно, было?
Он – молодой охранник, без семьи, без жены и детей. Окончив школу, он, стало быть, пошел работать на стройке или еще где-нибудь. Родители, по-видимому, жили где-то в пригороде, а он постепенно поднимаясь по пирамиде, сумел устроиться охранником, получил лицензию благодаря знакомым и также постепенно перебирался с место на место в поисках лучшей жизни. Сейчас для него была явно не черная полоса – это читалось во взгляде. Кипящая жизнь для него осела пылью на дубинке и кобуре с пистолетом. 
Я? А хрен его…
Пытаясь выделиться из серого болота, я рисковал утонуть в черном. Гений, который так рвался наружу, так усердно пытался самореализоваться, воплотиться, обрести форму. Гений, которого весь мир пытался затолкать в клетку, запереть в моем сердце, которого распинывали, чтобы тот перестал двигаться.
Где ты, Айока?
Где ты, соловей мой?
Мне не было так тоскливо, даже когда мы расставались, ибо что-то внутри говорило, что мы непременно воссоединимся вновь. И мы воссоединились. 
Где ты сейчас? В Эмиратах? Вылечись, пожалуйста.
А я верен тебе, как всегда.
«Изменяешь жене, – будь готов к тому, что твой сын изменит тебе, найдет другого отца, который будет давать больше денег, покупать дорогие вещи и позволять больше, – говорила она – но я тебе всегда буду верна».
Она заменяла мне все приборы и аппараты, эти дыхательные трубки, эти беспристрастные капельницы, что поддерживают жизнь умирающего организма. И я очень боялся, что однажды, тихой ночью, отопрется дверь, прольется свет в мою темную палату и войдет суровая судьба, чтобы лишить меня жизни. Я буду неподвижно лежать, хлопая глазами, или что еще хуже – буду без сознания, а эта судьба тихонько открутит капельницу, остановит поступление кислорода и выключит кардиосистему, чтобы сигнал остановки сердца не разбудил других.
То было минутной слабостью. Минутная слабость, которая постепенно охватывала меня, внедрилась в мое сознание и происходила все дольше и чаще, овладевая моими мыслями. Она добивалась моей капитуляций, делала из меня унылого слабака, и я напрягся, чтобы вернуть все утверждения, которых я навязывал всем год назад.
Мол, мы сами кудесники своей судьбы. Мол, жизнь коротка и ваши страхи, беспричинные переживания, жалобы – расточительство. Никто добровольно не ляжет в свою могилу. Надо жить, друзья! Сам факт существования, факт того, что ты чувствуешь, мыслишь и поступаешь – что может быть лучше? 
Но мне что-то не верилось.
Лучше всех опровергает мысль тот, который его высказал.
Я хотел уйти. Не знаю куда, главное – уйти, ни разу не обернувшись. Не знаю от кого, главное – уйти, оставив всех на произвол судьбы. Горькая штука, эта обида, ажно глаза слепнут, слезятся, и ничего не видишь. Не убежать, а именно уйти. Неторопливо перебирая ноги, чтобы тот, или те, кого я покину, долго вкушали опустошение, которое я оставлю. Долго смотрели мне в спину, и также долго осознавали, что они потеряли. Молча отдаляться в туман, за горизонт и исчезнуть бесследно, чтобы те, кто побегут за мной, никогда меня не нашли.
И не приходить никуда. Просто идти по дорожке, под дождем, под снегом, под солнцем. Идти, и лишь изредка останавливаться на ночлег где-нибудь, у кого-нибудь. Идти и хрустеть под ногами омертвевшие листья, снег, песок. Идти, не следуя никаким знакам, не слушая советов. Идти, в глубине души выстраивая некий нескончаемый поиск, но еще глубже осознавая, что никогда этот поиск не закончится. Идти, осознавая, что эта дуэль с миром завершится моей смертью. Идти, идти и идти.
Потом, наконец, прокашлявшись, согнусь, упаду на колени и отползу с дороги, чтобы не мешать прохожим. Я отползу настолько далеко, насколько смогу.      
Затем перевернусь на спину, лягу и буду вспоминать о тебе. улыбнусь и буду тихо плакать и думать о тебе, Айока. Прости. И даже не докурю последнюю сигарету…